Устная история

В седьмой беседе Арий Ротницкий продолжает вспоминать о писателях, поэтах и их родственниках, с которыми сталкивался за время своей долгой карьеры в Литфонде, демонстрируя удивительную для почти девяностолетнего человека память на имена, места и события. Он рассказывает, как присутствовал при вскрытии могилы Афанасия Фета, как искал захоронение Эдуарда Багрицкого, как помогал гражданской жене Юрия Олеши Ольге Суок стать его наследницей, разыскивал первую жену разбитого параличом Василия Каменского… Говорит он и о менее известных литераторах, в частности о Маргарите Рокотовой, печатавшейся под псевдонимом Ал. Алтайский, приводя малоизвестные факты о биографии ее семьи.

В вомьмой беседе Сергей Макашин завершает рассказ о войне и, поскольку со времени предыдущей записи прошло около четырех месяцев, несколько эпизодов он пересказывает заново, добавляя детали. Воспоминания Макашина предельно контрастны: красота Саксонской Швейцарии и ужас концлагеря со рвом, помеченным табличками «Tifus»; ликующая Прага и жестокая расправа над пленными. Он описывает эйфорию освобождения, догорающую Староместскую ратушу, но тут же замечает в чехах «онемеченных славян» и удивляется их прагматизму. Яркие страницы нескольких месяцев пражской послевоенной жизни – это встречи с русской эмиграцией и лекции самого Вячеслава Иванова, приезжавшего в Карловский университет. Размышляя о Праге в 1945 и 1968 годах, Макашин вспоминает слова своей знакомой: «Мы вас встречали, как братьев! Не совершайте ошибки, потому что это никогда не забудется». Вслед за эйфорией конца войны началось напряженное возвращение домой: клеймо побывавшего в плену «врага народа» и страх нового ареста отравляли путь в Москву даже тогда, когда его, вопреки всему, чествовали как победителя. Даже защита диссертации в послевоенном Ленинграде не помогла снять обвинения, выдвинутые в начале войны.

В этой, седьмой, беседе Сергей Макашин продолжает тяжелый рассказ о немецком лагере для военнопленных Stalag IV-B, куда он попал раненым осенью 1944 года. Случайно принятый за француза, Макашин оказался во французском лазарете, где ему спасли ногу, а, возможно, и жизнь. В советской части лагеря отношение к пленным было иное: генерала могли ударить котелком за кусок хлеба. Ученый вспоминает как жили солдаты разных стран за одной колючей проволокой, о надменности американцев и итальянских подарках для «русских братьев» к Рождеству. Не без гордости Макашин рассказывает, как был освобожден из лагеря разведчиками конного рейда, как настоял, чтобы его оставили в строю, как был зачислен в артиллерию и участвовал в наступлении на Дрезден. Рассказ завершается страшными картинами разрушенного Дрездена, лагеря Терезин и противоречивыми впечатлениями советского солдата, идущего победителем по территории Германии.

В шестой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказывать об известных писателях, поэтах и их родственниках, с которыми ему довелось познакомиться за годы своей долгой работы в Литфонде. Он много времени уделяет Александру Фадееву, последним годам его жизни, смерти и похоронам. Говорит он и о труднейшем эпизоде — эвакуации писателей из Москвы в 1941 году, о трудностях в пути и о том, как в Узбекистане эвакуировавшихся неожиданно встретили снег и холода. Также в этой беседе Ротницкий продолжает рассказывать, как устанавливал надгробия писателям и вспоминает, как помогал семье Сергея Есенина.

В первой беседе Олег Гребенщиков и Виктор Дувакин намечают темы для будущих встреч, осторожно обходя опасные эпизоды биографии: генеральскую службу отца, его участие в Добровольческой армии и годы Гражданской войны. Гребенщиков вспоминает как после эмигрантских скитаний семья оказалась в Белграде, где будущий ученый подрабатывал стрижкой газонов и учился в гимназии, как попал статистом в театр и погрузился в мир русского балета, созданный артистической эмиграцией. Собеседники находят ключевые темы будущих рассказов: роль русских эмигрантов в создании театра в Белграде, жизнь научной эмиграции (Русский научный институт, профессора Стебут, Ласкарев, Вагнер), встреча с писателями (Мережковский, Северянин) и трагическая судьба друзей из Кондаковского института, погибших при первой бомбежке Белграда в 1941 году.

Вторая беседа с Глебом Всеволодовичем Добровольским — об МГУ, армии и любви. Добровольский вспоминает учебу на почвенно-географическом (а позже — геолого-почвенном) факультете, ярких преподавателей, атмосферу дружбы и взаимопомощи среди студентов. После поступления в аспирантуру в 1939 году Добровольский попал в армию, где провел следующие шесть с половиной лет — как солдат-срочник и участник двух войн. Он рассказывает, как готовился к участию в войне с Финляндией и не смог вернуться домой сразу после Великой отечественной. А еще объясняет, почему призывники в теплушках обсуждали прием бельгийской королевы. Важная часть беседы — история отношений с будущей женой, совершившей удивительное для совсем юной девушки одиночное «турне» в далекий заповедник.   Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Почвовед Глеб Всеволодович Добровольский разделял свою жизнь на три больших этапа: юношеские учебные годы, период исследовательского становления и время напряженной академической работы. В первой беседе Добровольский обращается к этапу детства и юности. Он вспоминает атмосферу домов своих дедушек и бабушек, уютные деревенские вечера, песни под гармошку и созерцание, с которого начался его интерес к природе. В Москве Добровольский учился в 7-й школе в Кривоарбатском переулке — он рассказывает о ее самых ярких учителях и педологических экспериментах, которые начались после тотальной смены преподавательского состава в 1931 году. Окончив семилетку, Добровольский отучился в школе ФЗУ на слесаря-инструментальщика, а после поступил в Московский университет, в котором проведет больше семидесяти лет.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В шестой беседе с Сергеем Макашиным сплетены две принципиально разные главы его жизни. Одна связана с предвоенной работой над некрасовскими томами «Литературного наследства», сложными отношениями с Корнеем Чуковским и началом работы над бунинским томом. Вторая, трагическая и абсурдная, началась с невинной фразы о том, что в деревне до сих пор едят хлеб с лебедой, как при Салтыкове-Щедрине. За этим последовал донос, арест в 1941 году, допросы на Лубянке и в Бутырках, этап на Урал, голод в лагере, откуда удалось освободиться и попасть в действующую армию, на фронт в артиллерию. Дальше — страшное ранение, немецкий плен, лагерь смерти и невероятное спасение французскими военнопленными в немецком лагере, благодаря знанию французского языка.

Первая и единственная беседа с Маргаритой Эглит посвящена механико-математическому факультету МГУ. Среди преподавателей, которых вспоминает Эглит, легенды мехмата — Андрей Колмогров, однажды передумавший отчислять студентов-бунтовщиков и Леонид Седов, удивляющийся, как можно не заниматься математикой во время болезни. Эглит делится впечатлениями от работы с первыми ЭВМ, объясняет, как неверные доказательства теорем помогают освоить матанализ, и рассказывает, как благодаря студенческим походам в горы нашла не только компанию и будущего мужа, но и направление научной деятельности. Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Вторая беседа с лингвистом Олегом Широковым посвящена его учителям и разным традициям преподавания — от «сельского просветителя» Ивана Фокина из деревни Гора-Новосёлка до больших ученых, профессоров филфака МГУ — Алексея Лосева, Александра Реформатского, Бориса Горнунга, Михаила Петерсона, Петра Кузнецова, Бориса Серебренникова, Виктора Дувакина и других. Широков объясняет, как случайно попал на классическое отделение филологического факультета, вспоминает дискуссию вокруг теории Николая Марра, в которую включился Сталин, рассказывает анекдоты о своих знаменитых преподавателях и размышляет об объединяющем их важном свойстве — ощущении равенства со студентами.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В первой беседе Игорь Пальмин рассказывает о родителях-актерах, их кочевой жизни и о том, как рано стало ясно, что он непригоден к публичной профессии. Вспоминает довоенные Таганрог и Воронеж, начало войны, первые пережитые бомбежки, эвакуацию и возвращение к мирной жизни. Рассказывает об опасных забавах собиравших патроны и неразорвавшиеся снаряды мальчишек, об увлечении теннисом и о том, как впервые взял в руки фотоаппарат. Завершает беседу рассказ об учебе на геологическом факультете, памятных практиках и художественных впечатлениях и о том, как после смерти отца поступил во ВГИК и обрел там друзей и единомышленников среди художников и литераторов.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В пятой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказывать о писателях, поэтах и их потомках, с которыми ему доводилось встречаться за долгое время работы в Литературном фонде. На этот раз он вспоминает о том, как отдыхал вместе с Константином Паустовским. От рассказа о Паустовском переходит к похоронам Бориса Пастернака и приводит казус, когда западные корреспонденты приняли его за Корнея Чуковского. Далее переходит к подробному рассказу о дочери и внучке Георгия Данилевского. Наконец, вспоминает о своих встречах с Владимиром Маяковским, о его похоронах, переносе праха на Новодевичье кладбище и общении с матерью и сестрой поэта.

В основе этой беседы рассказ академика Михаила Островского о его учителе, Вере Георгиевне Самсоновой, личности уникальной и почти забытой, ставшей связующим звеном между несколькими научными эпохами. Ее жизнь — срез истории отечественной науки XX века: работа в Государственном оптическом институте с Вавиловым, блокадный Ленинград, изучение физиологии зрения для авиации в послевоенные годы .Она была «ученым-воспитателем», «научной мамой», тем стержнем, который не давал научному сообществу распасться под давлением лысенковщины и административных гонений. Благодаря ее принципиальной позиции, обширным связям в мире науки (от физиологов Орбели и Гинецинского до нобелевского лауреата Семенова и его школы физиков) и умению отстаивать свое дело, ее лаборатория стала островком интеллектуальной свободы.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В четвертой, заключительной, беседе Ангелина Васильевна, не без должных преувеличений, рассказывает о зарубежных ценителях, стремившихся приобрести полотна Фалька уже после его смерти. Так, итальянский писатель Карло Леви, прославившийся книгой «Христос остановился в Эболи», с таким восхищением разглядывал ранние, «бубнововалетские» работы мастера, что готов был пропустить съезд в Кремле. Вдове художника пришлось пуститься на хитрость, чтобы выманить гостя из квартиры. Эпизод с визитом Микеланджело Антониони описан с налетом гротеска и кокетства. Режиссер, явившийся со свитой, сначала привел хозяйку в негодование своим бесцеремонным отбором картин. Однако в итоге Антониони уехал с двумя подаренными полотнами, и между ним и вдовой завязалась трогательная переписка. Бывал у Щекин-Кротовой и французский философ Роже Гароди, посвятивший творчеству Фалька восторженную статью. Его изумило, что весь этот «музей» — дело рук самой вдовы и ее друзей-художников, существовал без малейшей поддержки государства.

В третьей беседе Ангелина Щекин-Кротова обсуждает с Дувакиным гостей, которые бывали в мастерской Фалька и служили моделями его портретов. Среди них: поэтесса Ксения Некрасова, с «первобытной» цельностью и народной простотой, которая противопоставляется Щекин-Кротовой интеллектуальной традиции Ахматовой или страстности Цветаевой. Илья Сельвинский у рассказчицы дан в двух ипостасях: публичный образ «конкистадора слова» противопоставлен приватному образу человека нежного и ранимого.Один из наиболее драматичных эпизодов — визит к Фальку Давида Бурлюка. Щекин-Кротова описывает эту встречу с горькой иронией разрушения образа легенды русского авангарда.Финальный аккорд бесед с Дувакиным — рассказ о разгроме художественной выставки в Манеже в 1962 году, на которой Хрущев публично обругал картины Фалька.

В пятой беседе Сергей Макашин рассказывает о создании трехтомника «Русская культура и Франция» для серии «Литературное наследство». Это история началась с абсурдного фейка в западной газете о кутежах большевиков в украинской Верховне, имении Бальзака, а вылилась в фундаментальный труд, перевернувший представления о русско-французских связях. Макашин с иронией и точностью историка описывает, как идея, брошенная Михаилом Кольцовым, обрастала плотью: о находке метрики Бальзака, его неотправленных письмах Николаю I с предложением услуг в духе Жозефа де Местра. Создание трехтомника преследовала череда неудач. Фатально не складывалось с предисловием: Горький умер, не успев написать; разочарованный Ромен Роллан отказался после смерти Горького; а Андре Жид дал согласие, но передумал после неудачного визита в СССР и смерти своего спутника. Принципиальный Мандельштам, нелегально приехавший из воронежской ссылки в надежде на заработок, отказался переводить «плохие стихи» для публикации. История советского ученого, рассказанная Макашиным, могла бы стать сюжетом для увлекательного романа о том, как в условиях идеологического пресса и бюрократических рогаток рождалась настоящая, большая наука — вопреки всему.

В четвертой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказ о писателях и их близких, с которыми познакомился в годы работы в Литфонде. Он вспоминает Александра Серафимовича и его жену Феклу Родионовну, Викентия Вересаева, Степана Скитальца, Алексея Новикова-Прибоя, Николая Телешова, а также потомков Александра Пушкина. С этими людьми он не только общался по службе, но и установил близкие отношения, став для многих из них настоящим другом. В этой беседе они предстают не как литературные монументы, а как живые, яркие личности — с заботами, характерами, радостями и тревогами.

Третью беседу Арий Ротницкий начинает с повествования о том, как в 1917 году устраивал праздник для двадцати пяти тысяч тульских детей. Это грандиозное городское событие стало его первым шагом в советской карьере. Он вспоминает, как слушал Ленина на Съезде по школьной и внешкольной работе в 1919 году, как организовывал в том же году выступление Луначарского на Съезде драматургов и композиторов и занимался обеспечением технической стороны Первого съезда советских писателей в 1934-м. Попутно он делится печальными событиями из своей личной жизни: говорит о смерти двух детей и двух жен, а также о своем лечении в больнице Ганнушкина. Завершается беседа рассказом о том, как Ротницкий стал заниматься организацией писательских похорон.За ценные примечания благодарим С. И. Гусева.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Первая беседа с Олегом Широковым состоит преимущественно из рассказа о тюремных больницах Бутырской и Казанской тюрем 1944–1945 годов. Не успев закончить школу, Широков попал под следствие политической статье и оказался на свободе спустя лишь два с половиной года. Он вспоминает окружавших его «больных»: зенитчика-толстовца Ваню Шибанова, интеллигента Гриню Алексеева, президента Эстонской Республики Константина Пятса и других. Также Широков рассказывает о происхождении родных, детстве в «полуинтеллигентских» кругах и психологию московских школьников, которые прекрасно понимали, что Бухарин не шпион, но об этом не нужно говорить вслух. Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В беседе зоолог Николай Марфенин вспоминает о быте ведомственного дома на набережной Горького и дачной жизни большой семьи, современном подходе к обучению дошкольников и занятиях в Московском детском речном пароходстве. От дополнительных занятий пришлось отказаться после поступления в физико-математическую школу, образовательная нагрузка в которой включала в себя не только профильные дисциплины, но и широкий спектор социальных и гуманитарных наук. Ученый размышляет о пользе детской свободы и большой нагрузке, а также объясняет, зачем класть в чай черную икру.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Четвертая беседа с Сергеем Макашиным посвящена его работе 1930-х годов. Макашин вспоминает как сугубо академическое «Литературное наследство» стало полем битвы между рапповскими идеями и высоким литературоведением, представители которого были вскоре репрессированы вместе со своими оппонентами. И как одна из идей Ильи Зильберштейна едва не погубила его собственное детище. Печальным анекдотом звучит спор Сталина и Ворошилова о будущем «Литературного наследства». Каждый том ЛН в рассказах Макашина связан с именами людей, его создававших. Они проходят через редакцию в начале 1930-х годов, чтобы вскоре исчезнуть: князь Святополк-Мирский, правнук декабриста Шаховской, литературоведы Гуковский и Шиллер, священник Дурылин. Макашин рассказывает, как Дмитрий Мирский приехал в Россию по приглашению Горького и через несколько лет погиб в лагерях, а князь Шаховской, передавший в редакцию знаменитые философические письма Чаадаева, скоро был расстрелян. Рядом с ними советские деятели Федор Раскольников, Михаил Кольцов и рапповец Леопольд Авербах, также погибшие в годы террора. Удивительным образом всех этих людей связывает интерес к литературе, к творчеству Гёте и его веймарским материалам.

Во второй беседе педагог Арий Ротницкий рассказывает о том, как в 1907 году организовал экскурсию для тульских детей в имение Льва Толстого. Это было крайне сложное предприятие, учитывая особенность «контингента» и «логистику»: около пятисот разновозрастных детей нужно было перевезти на специально нанятом поезде в погожий день. А уже в самом имении, когда Толстой пошел купаться с детьми в речке Воронке, лишь по случайности удалось избежать несчастных случаев.Ротницкий рассказывает, как посещал Толстого в более спокойной обстановке через несколько дней после экскурсии, дает любопытное описание смутного напряжения, царящего среди домочадцев Ясной Поляны. А так же вспоминает посещение Ясной Поляны уже в революционные годы, и это описание упадка и растерянности также весьма ценно.Благодарим за ценные примечания С. И. Гусева.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Виктор Дувакин не случайно в первой же фразе называет Ария Ротницкого большой поживой. Это человек, за свою почти столетнюю жизнь видевший очень многое и очень многих. Еще в 1907 году он устраивал поездку тульских школьников в имение к Льву Толстому, а потом и сам был удостоен встречи с писателем. В советское время Ротницкий занимался организаторской деятельностью в рамках Литфонда, поэтому знал едва ли не всех советских писателей.В первой беседе Арий Ротницкий рассказывает о своих корнях, о том, как отец преодолел ограничения, связанные с чертой оседлости, и как сам с юных лет начал работать с детьми-сиротами в сиропитательном отделении при Тульской земской больнице.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В третьей беседе Сергей Макашин рассказывает о первых годах серии «Литературное наследство», о времени, когда старые большевики стояли во главе советского литературоведения и дискутировали о методах народников  накануне эпохи Большого террора. Салтыков-Щедрин с его горькой иронией очередной раз стал актуален в эпоху первых пятилеток. Макашин занялся изданием наследия писателя и через эту работу познакомился с легендарной революционеркой Верой Фигнер, уже опальным к тому времени Григорием Зиновьевым, литературным критиком Ивановым-Разумником, историком-марксистом Милицей Нечкиной и редакторкой с партийным прозвищем «Зверь». Макашин вспоминает разговоры о щедринской драматургии с Немировичем-Данченко и поясняет, почему, по мнению Михаила Булгакова, невозможно было создать советскую сатиру.В публикации использованы материалы издания: «В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / сост.: А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М.: ИМЛИ РАН. 2022.

Во второй беседе Сергей Макашин рассказывает об этнологическом факультете МГУ 1920-х и своей работе в редакции только созданной Большой советской энциклопедии. Он вспоминает о том, как был устроен рабочий процесс в Энциклопедии: об утренних визитах к Анатолию Луначарскому, прогулках с Вячеславом Полонским и встречах с Борисом Пастернаком и Львом Троцким, о заседаниях редколлегии и вечеринках для сотрудников, которые устраивал организатор и главный редактор Отто Шмидт. В конце 1920-х годов в редакции работали революционеры-каторжане царского времени и выдающиеся ученые старой школы. Все участники этого примечательного во всех смыслах коллектива принимали живое участие в жизни молодого сотрудника. Завершает беседу история ареста Макашина в 1931 году по делу меньшевиков. Макашин рассказывает подробности обвинений этого громкого процесса, быт Бутырской и Лефортовской тюрем. После этого ареста дальнейшая работа Макашина в Энциклопедии стала невозможна.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Первая беседа с Сергеем Макашиным начинается с рассказа о провале экзамена по музыке, который обозначил  начало профессиональных занятий литературой —  дела жизни рассказчика. Встреча с Валерием Брюсовым и поступление в созданный им ИФЛИ стали удачей в жизни молодого музыканта с непролетарским происхождением. В беседе чередуются истории о лекциях известных профессоров, полночных диспутах в стенах института, воспоминания о сокурсниках, будущих советских поэтах, репрессированных через десятилетие и атмосфере литературной, поэтической Москвы первой половины 1920-х годов. Литературный институт, в котором Макашин продолжил обучение после смерти Брюсова, в рассказе явно выигрывает у Московского университета по уровню свободы и качеству образования. Любопытны зарисовки быта студентов, которые обязаны были контролировать «лишенных социального доверия» профессоров и следили за случайными заработками друг друга в попытках соблюсти классовую справедливость.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В четвертой и заключительной беседе Иван Гронский затрагивает целый ряд важнейших тем российской и международной культурной политики и политики в целом. Во-первых, говорит о внутренней борьбе внутри коллектива газеты «Известия» после внезапной смерти ее главного редактора Ивана Скворцова-Степанова. Во-вторых, подробно рассказывает о преподавателях и студентах Института красной профессуры. В-третьих, рассказывает, как принимал участие во внутрипартийном противостоянии Льву Троцкому и Николаю Бухарину. В-четвертых, свидетельствует о том, что Иосиф Сталин в 1934 году не видел необходимости в продолжении репрессий, но вернулся к ним с новой силой и это возвращение Иван Гронский объясняет тяжелым психическим расстройством. Наконец, в заключение беседы Гронский перечисляет множество деятелей советской и мировой культуры, с которыми был близко знаком и, в частности, рассказывает, как ездил с Федором Шаляпиным в баню.

Грациозность Макса, эгоизм одаренных людей и Александр Грин, спущенный с лестницы. Во второй беседе Мария Волошина вспоминает о гостях их с мужем коктебельского дома: объясняет, почему не ладила с Мариной Цветаевой, и рассказывает, кого из знакомых Макс Волошин ценил особенно высоко. Часть разговора посвящена непростым отношениям Волошина с матерью и его экстравагантному поведению — на публике и в быту, уважению к концертным роялям и нежеланию обладать даже самыми мелкими «лишними» деньгами. При беседе присутствует давняя знакомая Волошиных Татьяна Шанько.

Как и предыдущие, эта беседа с видным советским партийным деятелем Иваном Гронским полна подробностей о самых разных выдающихся людях 1920–1930-х годов — политиках, писателях, поэтах и актерах. Большая часть разговора посвящена тому, как происходило зарождение концепции социалистического реализма. Гронский, заручившись обещанием Дувакина не публиковать эту пленку, рассказывает о неофициальных обсуждениях, происходивших в особняке Максима Горького. «В середине примерно вечера меня тормошит кто-то за плечо. Оборачиваюсь — Сталин. Стоит с бутылкой коньяку и со стаканом. „Давайте выпьем!“ Берет он Кирпотина и Субоцкого — секретарей Оргкомитета, мне наливает полный стакан коньяку, а им чуть-чуть, вот столечко, четверть стакана. Ну, там он тост маленький сказал, в двух-трех словах…», — вспоминает Гронский.Гронский говорит и о том, как, будучи представителем партии, работал с советской интеллигенцией, обсуждал со Сталиным возвращение Ивана Бунина из эмиграции, морально поддерживал Бориса Пастернака…В конце беседы Гронский вспоминает о встречах с Сергеем Есениным и Айседорой Дункан, а также рассказывает о том, как предложил неожиданную теорию возникновения европейского Возрождения из Грузии.

Заключительная беседа Виктора Дувакина и театрального режиссера Леонида Варпаховского состоялась через полгода после предыдущей, поэтому собеседники начали разговор с дополнений. Варпаховский долго собирается с мыслями, прежде чем начать говорить о несостоявшемся романе между Владимиром Маяковским и его матерью. А следом рассказывает о театре-кабаре «Летучая мышь», где бывал с матерью, о его создателе Н. Ф. Балиеве и переходит к рассказу о том, каким был в общении Всеволод Мейерхольд. Яркий эпизод — рассказ о том, как они вместе с Мейерхольдом экспромтом рассказывали о судьбах будущего театра перед высшим командным составом армии. В конце беседы Варпаховский говорит о Дмитрие Шостаковиче и его отношениях с Маяковским, а также о Сергее Эйзенштейне.

Первая беседа с Марией Волошиной начинается с рассказа о ее семье — бабушке-начетчице, матери-раскольнице и отце-католике, который ради женитьбы принял православие. Мария рано потеряла родителей и брата. Юность проходила настолько болезненно, что девочкой она сознательно пыталась отравиться. Но в судьбе Маши Заблоцкой приняли участие многие окружавшие ее люди, чью помощь, впрочем, она не всегда принимала из-за своего «страшно независимого» характера.Максимилиана Волошина Мария описывает живо и трогательно. Она вспоминает отдельные подробности биографии мужа (исключение из университета, визиты в столицы, отношение с поэтами-современниками), но в основном говорит о его характере и энергетике. Волошин предстает человеком веселым, терпимым и внимательным к другим — ко всем, кто попадал в его поле зрения, открытым и знавшим нечто, «что обыкновенно люди не знают». В конце беседы Волошина обсуждает с Виктором Дувакиным и Татьяной Шанько, своей давней знакомой, судьбу библиотеки Макса, о судьбе которой она приехала хлопотать в Союзе писателей.

Вторая беседа с театральным режиссером Леонидом Варпаховским начинается с удивительной истории знакомства юного Александра Твардовского с Борисом Пастернаком в доме, где Гоголь впервые в Москве читал «Мертвые души». Но большая часть беседы посвящена личности Всеволода Мейерхольда, который обратил внимание на молодого Варпаховского после того, как в 1925 году тот создал Первый экспериментальный камерный синтетический ансамбль (ПЭКСА), исполнявший джазовую и экспериментальную музыку. Варпаховский дает глубокий анализ личности Мейерхольда, изображая его как человека авторитарного, жадного до всего нового, «очень задиристого, очень жестокого, очень обильного в своей любви и очень страшного во вражде». Завершается беседа историей о том, как архив Мейерхольда успели спасти дети Сергея Есенина.

В беседе Лидия Чуковская главным образом обращается к детским воспоминаниям об отце и людях, бывавших в его доме. Значительная часть рассказа посвящена Куоккале, где семейство прожило около десяти лет — рядом с Репиным, извозчиками и рыбаками. Чуковская восстанавливает свою детскую картину мира: «презрение к дачникам», мера длины «в папах», впечатления от полной незнакомых слов поэзии и постоянных встреч со знаменитостями, которые тогда запоминались эффектным появлением на яхте, как Леонид Андреев, или собакой с бубенчиками, как Федор Шаляпин.Чуковская подробно описывает противоречивый характер отца. Он предстает веселым человеком, обожающим детей и готовым «все превратить в игру», и в то же время — почти аскетом, ненавидящим безделье. Презирая «общение ни о чем», он бесконечно общителен и вовлечен в сложные отношения со многими представителями творческой интеллигенции. В финале беседы Чуковская рассказывает о первых репрессиях, направленных против нее, — арестах, которые привели к ссылке, и о том, какое участие в ее возвращении домой принял Владимир Маяковский.

В третьей беседе Светлана Михайловна Толстая рассказывает о возрождении отечественной славистики после разгрома 1930-х годов и о новых испытаниях в эпоху «подписанства и гонений». Важной частью беседы становится рассказ об Институте славяноведения РАН, в котором Светлана Михайловна работает с 1961 года: о создании сектора структурной лингвистики, об экспедициях в Полесье, о том, кто такие «три Т» сектора языкознания и почему Самуил Борисович Бернштейн называл Никиту Ильича Толстого «синдетикон».Светлана Михайловна рассказывает о встречах с Ю. М. Лотманом и рождении Московско-Тартуской семиотической школы, о духовной близости В. Н. Топорова и В. В. Иванова и о том, почему семиотика ассоциировалась с диссидентством. Завершает беседу рассказ о личности Никиты Ильича Толстого и о семье Толстых в целом.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Заключительная беседа с музыкальным педагогом Анной Артоболевской почти целиком посвящена пианистке Марии Юдиной. На квартиру к Артоболевской были приглашены двоюродный брат Юдиной дирижер Гавриил Юдин и ее близкий друг учитель музыки Олег Черников. Гавриил Юдин приводит подробности о семье пианистки, ее учебе и жизни в Невеле, делится курьезной историей о том, как однажды во время выступления с ним Юдина сбилась, но они вместе сумели исправить оплошность так, что публика этого не заметила. Олег Черников рассказывает о последних годах Марии Юдиной и повседневной жизни пианистки, о ее любви к кошкам и последнем концерте. Завершается беседа дополнениями Анны Артоболевской и ее воспоминаниями о том, как ее муж однажды соревновался в декламации стихов Маяковского с самим поэтом.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Одной из центральных фигур первой беседы со Стефанидой Рудневой является Айседора Дункан (Изадора, как сама танцовщица произносила свое имя) — ее жизнь, творчество, новации в танце и впечатление, производимое на современников. Стефанида Дмитриевна рассказывает о том, как в начале 1910-х годов создала вместе с подругами танцевальную группу «Гептахор», состоящую из семи девушек. В последующие два десятилетия, в том числе тяжелый период 1920-х годов, группа занималась не только танцем, но и преподаванием, внедряя в обучение элементы искусства, мифологии и эстетического развития. Воспоминания посвящены особенностям воспитания и образования в дворянской петербургской семье; собеседники вспоминают видных общественных деятелей и представителей художественно-литературной, театральной и научной интеллигенции Санкт-Петербурга и Москвы начала XX века. Важным героем воспоминаний выступает один из наставников Рудневой, антиковед Фаддей Францевич Зелинский, оказавший значительное влияние на ее педагогическую философию.Руднева и Дувакин вспоминают Всеволода Мейерхольда и Адриана Пиотровского, впоследствии расстрелянных, и их значение для культурной жизни первых советских десятилетий. Устные воспоминания остались неизвестны в период подготовки документальной публикации «Воспоминания счастливого человека» (М., 2007) и являются существенным к ней дополнением, а отчасти первоисточником письменных мемуаров. В беседе участвует Екатерина Сергеевна Веселовская.

Основное внимание во второй беседе уделено портретам преподавателей и однокурсников по университету. Светлана Михайловна рассказывает о блестящих лекциях профессоров филологического факультета и о поиске своего направления в науке на семинарах и спецкурсах. Отдельной страницей воспоминаний становится Международный съезд славистов 1958 года и предшествовавшее ему заседание Международного комитета славистов 1956 года —  первые послесталинские контакты советских ученых с коллегами из других стран и приезд в СССР лингвиста Романа Якобсона, с которого тогда было милостиво снято клеймо антисоветчика. Светлана Михайловна рассказывает об экспедиции в Каргополье и последовавших за ней обвинениях в искажении советской действительности; о всеобщем увлечении классической музыкой и концерте Ван Клиберна в 1958 году, о похоронах Бориса Пастернака и дружеских связях на всю жизнь с однокурсниками и коллегами.Завершается беседа рассказом о создании в нескольких институтах секторов структурной лингвистики, которая в сталинские годы считалась буржуазной наукой.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Во второй беседы театральный деятель Павел Марков вспоминает знакомство Владимира Маяковского с его последней любовью — Вероникой Полонской. Марков — друг Полонской и ее первого мужа Михаила Яншина — видел эту встречу своими глазами и был свидетелем развития романа Маяковского с молодой актрисой. Марков воспроизводит разговор с поэтом, произошедший незадолго до его смерти, и вспоминает атмосферу Художественного театра 1920-х годов: стареющего Константина Станиславского, свои «бурные отношения» с Всеволодом Мейерхольдом и Зинаиду Райх с ее попытками примирить эксцентричного мужа с МХАТом и мхатовцами.

В третьей и заключительной беседе художник и поэт Борис Кочейшвили вспоминает кинорежиссера Киру Муратову, переводчицу Наталью Трауберг, театрального режиссера Юрия Погребничко, скульптора Аделаиду Пологову и других. Кочейшвили приводит эпизод, когда, участвуя в одном из выставочных комитетов, «чуть не стал государственником», но вовремя остановился. Также интересны его воспоминания о том, как в начале 1990-х годов он ушел из города и начал вести отшельническую жизнь в деревне. Завершается беседа чтением стихов Эдуарда Лимонова, а также собственных стихов Бориса Кочейшвили.

Театровед, театральный критик и режиссер Павел Марков в беседах с Виктором Дувакиным рассказывает о Владимире Маяковском. Первая беседа посвящена знакомству с поэтом и «ночным бдениям» в Студии сатиры. Организованная яркими представителями новой советской культуры, студия просуществовала недолго: Марков объясняет, почему пародия на постановку Всеволода Мейерхольда стала для нее фатальной, и цитирует шуточную басню Ильи Эренбурга, фиксирующую обстоятельства закрытия студии.Во второй части беседы Марков вспоминает о несостоявшемся сотрудничестве Маяковского и МХАТа. Пьеса для театра так и не была написана, но даже потенциальная работа со скандальным поэтом спровоцировала споры в Художественном совете.

Основа всех сюжетов первой беседы со Светланой Михайловной Толстой — послевоенная Москва: улицы и луга Лосинки, дворы и коммуналки Беговой, футбольные матчи на стадионе «Динамо». Светлана Толстая вспоминает подружек из «правдинского» дома и юных поэтов из «Самого молодого общества гениев», школьных учителей, с которыми сложились прекрасные отношения и конную милицию вокруг Московского ипподрома. Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Эта беседа с театральным режиссером Леонидом Варпаховским — одна из первых, записанных Виктором Дувакиным о Маяковском. В ней режиссер делится детскими воспоминаниями о том, как Маяковский и Давид Бурлюк приходили в гости к его родителям, как отец, не любивший искусство футуристов, вешал их картины в туалете, и как потом складывались отношения Варпаховского с поэтом. Дувакин и Варпаховский вспоминают, как менялись интонации в прочтении стихотворений у самого поэта на публичных выступлениях, и какие особенности были в чтении произведений Маяковского у актеров Качалова и Яхонтова. В конце Варпаховский упоминает о сотрудничестве Мейерхольда и Маяковского и возможном влиянии неудачной постановки «Бани» на трагическую судьбу поэта.

Вторая беседа с художником и поэтом Борисом Кочейшвили, записанная в квартире его давнего близкого друга искусствоведа Тамары Веховой, хронологически посвящена 1960—1970-м годам. Борис Кочейшвили рассказывает, как осваивал технику офорта в мастерских дома отдыха «Челюскинская», как ходил в знаменитую студию Нивинского, где попал в среду «доброжелательности и негласного, святого отношения к искусству». В студии Нивинского художник познакомился с Евгением Тейсом, общался с Маем Митуричем-Хлебниковым, Виктором Дувидовым, а также присутствовал на лекции Марии Юдиной.Большое внимание уделено в беседе близким друзьям художника —  скульптору Аделаиде Пологовой, кинорежиссеру Отару Иоселиани и писателю Фазилю Искандеру.

В первой беседе со Львом Фидельгольцем причудливо перемешаны вопросы образования за чертой оседлости и революционные события в Петрограде 1917 года, опыт участия в Гражданской войне и поиск своего призвания в медицине. Особенности еврейских школ в России совершенно незнакомы собеседникам Фидельгольца, тогда как рассказ об Опытно-показательной школе МОНО связывает его с Дувакиным общими воспоминаниями. Лев Григорьевич рассказывает о своих скитаниях по университетам и окончательном приходе в медицину в конце двадцатых годов. Коротко, но точно обрисован круг ученых-неврологов, представлявших «старую» школу и тех, кто стоял у истоков создания Института мозга.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В первой беседе художник и поэт Борис Кочейшвили рассказывает про своих предков и про то, как провел несколько лет в послевоенной Германии и на Дальнем Востоке вместе с отцом-военным. В это время он первый раз познакомился с искусством, которое в дальнейшем будет определять его жизнь — с театром и живописью. Поступив в Художественное училище памяти 1905 года, он довольно быстро разочаровался в уровне преподавания там и стал заниматься самообразованием, постепенно становясь независимым художником, которым он остается и по сей день.

Шестая беседа с биофизиком Симоном Шнолем посвящена человеку исключительной значимости для нашего собрания — Ивану Петровскому — декану мехмата и ректору Московского университета. Шноль вспоминает «искреннюю наивность» Петровского в административных вопросах, его попытки уберечь молодых ученых от армии — удачную в случае Альберта Заикина и провалившуюся в случае Эммануила Шноля — и связанные с ректором анекдоты о сухом вине и украденных коврах. В беседе кратко рассказывается история появления соловецких студенческих отрядов и Беломорской биостанции.   Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В пятой беседе биофизик Симон Шноль возвращается к теме разгрома биофака МГУ в начале 1950-х годов. Он рассказывает об оставшихся после господства лысенковщины на факультете «старых» преподавателях и попытках нового ректора Ивана Петровского исправить ситуацию. Шноль описывает, как свободная биология просачивалась на семинары мехмата и вспоминает атмосферу самого мехмата — одного из самых своеобразных факультетов Московского университета. Особенно подробно Шноль размышляет о разных подходах к обучению и особенностях поведения вундеркиндов, вспоминая в первую очередь математика Израиля Гельфанда и его семинар. В беседе продолжается рассказ о биофизике Борисе Вепринцеве — его научных открытиях и работе в лабораториях. Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Четвертая беседа с биофизиком Симоном Шнолем посвящена ученому Борису Вепринцеву. Рассказ начинается с истории отца — Николая Вепринцева — старого большевика по кличке Петербуржец, ссорившегося с Кобой и спасенного от расстрела телеграммой Ленина. Шноль рассказывает, как юный Борис заинтересовался биологией и поступил в МГУ — а затем был арестован и попал в заключение. Лагерный опыт непоправимо деформировал личность ученого, однако после освобождения Вепринцев вернулся в науку и всю жизнь совмещал биофизику с орнитологией, работая в лаборатории и создавая уникальный архив записей голосов птиц.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

Фазли Атауллаханов рассказывает о детстве в многодетной таджикской семье, сельской школе и первом интересе к физике. Поступление на физфак Московского университета и обучение в аспирантуре предстают в воспоминаниях чередой неожиданных событий, как счастливых, так и болезненных. Атауллаханов рассказывает как сталкивался с проявлениями ксенофобии в университете и в повседневной жизни, как сложно было С. Э. Шнолю и другим коллегам с «неудобным» молодым исследователем. Вторую часть беседы занимают воспоминания о непростом пути в отечественной науке, о странствиях по институтам и исследовательским лабораториям в поисках места, где знания и навыки могли бы быть реализованы во всей полноте.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.

В последней, четвертой, беседе Ирина Поздеева рассказывает об опыте исследования культуры старообрядцев Верхокамья, о духовных стихах и сложностях полевой археографии. Она вспоминает как изучала деятельность Московского печатного двора и сделала важное открытие для истории образования в Древней Руси. Вторая часть беседы посвящена средневековой печатной книге и ее огромной роли в жизни русского человека Средневековья.Беседа подготовлена и опубликована при поддержке БФСО «Дар» в рамках программы документирования истории образования в России.