А.В. Лаврухин, Н.А. Артеменко - "Каталептическое сознание. Язык как фигура молчания"

«Писать после Освенцима стихи — это варварство …» - этот тезис, впервые упомянутый Теодором Адорно в работе «Культурная критика и общество» (1951) и затем сведённый массовым сознанием к формуле «после Освенцима невозможно писать стихи», стал безусловным водоразделом в культурной мысли послевоенной Европы. Его более глубокий смысл связан с этической (и политической) фундаментальной проблематизацией опыта искусства в 20-м веке: Возможно ли наивно, восторженно и самозабвенно наслаждаться искусством «с точки зрения вечности»? Имеет ли право искусство освободить себя от этического (и политического) измерения, находясь как бы «по ту сторону добра и зла»? Насколько этическое и политическое уместны в опыте искусства? Способен ли опыт искусства преобразить травматический опыт Освенцима? Картина Л. Кавани «Ночной портье» (1974), находясь в фарватере этих вопросов, предлагает нам вызывающий (и потрясающий) опыт освоения этого в высшей степени травматического, перверсивного и болезненного мира палачей и жертв. Мира, к которому принадлежим и мы с вами. Мира, существующего во времени после. Время-после… Этот режим времени не вписывается ни в какую структуру: это ни один из хронологических отрезков времени – ни прошлое, ни будущее, ни настоящее, это ни один их экстатических набросков времени – в нем нет забегания вперед, наброска из будущего… В нем есть застывшесть. Время-безвременья. Пост-катастрофическое время. Время, которое буквально останавливает все другие времена. Пост-катастрофический ландшафт опустошен и возвращен нашему взгляду в его не-уютности. Автономия Я-субъекта оказывается под угрозой. Это глубинное переживание катастрофического события, чудовищность и невероятность случившегося подготавливает переход к каталептическому сознанию, практикующему забвение и формирующему определенного субъекта - этот субъект будет продуктом бегства из невыносимой ситуации перманентного распада мира, его невозможности собрать, отсутствия точки сборки и основания для сборки. Мысль наталкивается на что-то, что является ее собственным пределом – предел самой мысли, мыслящей то, что невозможно мыслить. Но это более не Великий Трансцендентальный Наблюдатель – независимый и нейтральный. Это сама травма мыслит субъекта. Нейтральный наблюдатель не может попасть внутрь травмы, внутрь пустоты, составляющий отныне суть этого модуса времени – времени-пост. Это время невозможности принять решение-жить-после. Малларме скажет: временем, пока я принимаю решение, измеряется пауза. Растянувшееся время-пауза. Застывший крик. С потерей теологической веры в целость мира разрозненные страницы книг уже не связываются в единый текст истины, а сама «потеря» воспринимается как «характерная черта современности». Темой литературы (параллельно с философией и немного опережая ее) становится тема неспособности писать – так у Малларме. Предметом размышлений - предел собственной мысли. Мыслить – значит рисковать в броске игральной кости, скажет Малларме. Литература размыкает в интервалах своего языка те пустоты, из которых современная философия пишет свои мужественные эпитафии, оправдывая существование человека-Субъекта, навсегда оставленного богами…. О невозможности выразить опыт – которая есть безумие (по Фуко) и которая есть литература (Малларме), об опыте забвения, который проступает в молчании как форме языка - мы будем говорить на нашем киносеминаре, а фильм «Ночной портье» предоставит нам возможность заново поставить старые вопросы и заново пережить опыт забвения. Чтобы быть готовыми: - посмотрите картину Л. Кавани «Ночной портье» (1974); - про(пере)читайте Малларме и Целана; - загляните в работу Теодора Адорно «После Освенцима» (http://ec-dejavu.ru/o/After_Osvencim.html), в работу Мишеля Фуко «Безумие, отсутствие творения» (http://anthropology.ru/ru/text/fuko-m/bezumie-otsutst..), а также в работу Вальтера Беньямина «О языке вообще и языке человека» (http://abuss.narod.ru/Biblio/benjamin1.htm). семинар состоялся 3 декабря 2015